Оцепеняющая история 18-летнего киборга

Редакция Днепровской Панорамы

1.jpg

Самый молодой 18-летний киборг Слива до войны был студентом Львовского кулинарного училища, Виталием. В донецком аэропорту он вместе с другом, 21-летним Коброй, воевал три недели, был одновременно и гранатометчиком, и медиком. О пережитом там Слива рассказывает глухим голосом и глядя куда-то в сторону, а когда речь заходит о довоенной жизни или о маме и бабушке, немного оживляется.

 

В мобилке Сливы хранится с десяток фотографий, снятых им в донецком аэропорту. Некоторые из них хочется быстрее пролистать — смерть пугает даже на уменьшенном снимке.

В Киев Слива вместе с другими бойцами, которые сейчас на ротации, приехал получать реанимобили, закупленные Украинской Православной Церковью Киевского патриархата на пожертвования прихожан. В столице в свободное время идти ему особо некуда, разве что собирается на Майдан, где прошлой зимой провел несколько недель, и к арке Дружбы народов, потому что ему нравится вид на Днепр оттуда. «Вы спрашивайте, что вас интересует, я буду отвечать», — подбадривает Слива.

 

МАМЕ СКАЗАЛ, ЧТО ЕДУ НА ЧЕРНИГОВЩИНУ УБИРАТЬ СВЕКЛУ

— Я сам из Львова, учусь на повара-кондитера во Львовском профессиональном лицее торговли и сферы услуг. Сейчас идет второй курс — кондитерство, но это уже без меня. Мне восемнадцать лет, в январе будет девятнадцать.

Когда в конце июля мне пришла повестка в армию, я пошел в военкомат и принес справку об учебе, а мне говорят: «Мы сейчас всех забираем. Готовься, через два дня, скорее всего, и тебя заберем».

Я пришел домой, собрал вещи и уехал в Добровольческий корпус «Правого сектора», потому что не хочу идти в армию. Есть большая разница, где воевать — в армии что скажут, то и делаешь, и они могут ставить задачи, которые невозможно выполнить. Сколько я слышал, что были «подставы» среди военных — отсылают неизвестно куда, и просто колонна едет, попадает под обстрел и не возвращается. Поэтому я и не хотел идти в армию.

У меня есть знакомый Кобра, он работал в кафе «Правый сектор» на Леси Украинки, 15 — это как раз возле моего подъезда. На востоке он воевал еще раньше — был там, когда брали Карловку. Когда он приехал во Львов в увольнение, я спросил: «Ты куда сейчас?» — «Опять на восток». Я говорю: «Давай и я с тобой!». Он мне и дал позывной Слива, а почему — так и не сказал. Нас поехало четверо — я, Кок, Балу и Кобра.

Я тогда маме впервые в жизни соврал, что еду на Черниговщину убирать свеклу. А в сентябре, когда приехал в первое увольнение, признался, что был не на свекле, а ездил на восток и опять поеду. Мама всегда против, чтобы я возвращался, потому что я у нее один, отец умер, но я говорю, что это мой выбор, и еду.

 

КОБРУ НАУЧИЛИ СТРЕЛЯТЬ ИЗ МИНОМЕТА УЖЕ НА ПЕРЕДОВОЙ

— 2 августа я уже был на базе «Правого сектора» в Днепропетровской области, где проходил обучение.

За пять дней нас научили бегать в бронежилете, стрелять, работать в двойках, пятерках, оказывать первую медицинскую помощь себе и товарищам, рассказали о тактике боя.

В аэропорт мы попали не сразу. Сначала ты приезжаешь на Пески и попадаешь в резерв, а когда в аэропорту идет ротация, всегда набирают добровольцев — принудительно туда никого не направляют.

До этого я об аэропорте вообще ничего не знал. Нас туда приехало шестнадцать человек на одной бронемашине. Это было в 20-х числах сентября. Мы приехали в пятницу вечером и легли спать в подвале. Когда едешь в аэропорт, берешь с собой каремат, спальник, сменные теплые вещи, а каска и бронежилет уже на тебе.

А утром нам показали наши позиции — вот, когда выходишь из старого терминала, идешь за ангар, а за ангаром бокс — это крайняя точка, где мы держали оборону. Кобра был командиром минометного расчета, стрелял из «Василька» — это миномет 82-го калибра еще со Второй мировой войны. Его военные научили из него стрелять уже на передовой. Нашей задачей было смотреть, откуда по нам стреляют, и корректировать туда наши минометы, нашу артиллерию, и прикрывать военных на позиции «Небо», потому что это шахта какая-то, а «Земля» — это прикрытие. Пока «Небо» не спустится вниз, «Земля» не отходит назад.

В воскресенье утром шестеро наших, которые пошли на бокс, звонят нам и говорят: «Выехал танк, второго этажа уже нет — он его снес, наши вещи завалены, бронежилеты тоже,  придите нам на подмогу, потому что уже пехота пошла». Мы подождали полчаса, потому что бывает и такое, что сепары пришли, постреляли и развернулись, позвонили нашим, а они говорят: «Все, уже кранты, к ним подошла подмога!».

Мы все встали и побежали к ангару. Прибежали в этот бокс и вступили в контакт с сепарами. Началась перестрелка, они зашли на балкон. Был такой парень, Север, он выстрелил из РПГ, балкон упал вместе с сепарами. Тогда в нас бросили две гранаты, и в него попали два осколка, но он выжил — не тяжелый 300-й. Вместе с еще одним парнем, которого осколком ранило в ногу, Север побежал на старый терминал, а мы еще где-то 15 минут отстреливались, потом решили отступить, потому что выехал танк. Это был мой первый бой, можно сказать, боевое крещение.

Первый выстрел я сделал в сторону сепаров по балкону в ангаре. Стрелял из АКМ-74 — мы его называем «Весло» из-за деревянного приклада.

 

МЫ С КОБРОЙ УБИЛИ ДВУХ СЕПАРОВ И ЗАБРАЛИ СЕБЕ ИХ ОРУЖИЕ

— Мне дали автомат на Песках, а где его взяли там, я не знаю. Когда мы приехали в аэропорт, я и Кобра убили двух сепаров и забрали их оружие. Кобра взял себе ПКМ (пулемет Калашникова модернизированный. — Ред.), а я РПК (ручной пулемет Калашникова. — Ред.). И это уже было наше собственное трофейное оружие, лучше, чем до того. Военные нам давали к ним патроны, гранаты — что мы  просили, то и давали. В аэропорту проблем с оружием у нас не было.

Третье октября, когда два танка начали бить по нам с двух сторон, я помню, как сегодня.

В семь утра вернулись с Коброй из наряда — мы стояли по два часа по двое, разбудили следующих, показали, где наши позиции, куда отступать в случае чего, и пошли спать. К нам прибегают, будят, говорят: «Выехало два танка, надо их поймать!». Мы встали, я на одно плечо повесил через шею автомат, на второе надел такую сумочку с ракетами к РПГ-7. Туда влезает три, а четвертую я уже зарядил, и мы вдвоем побежали ловить этот танк. Один подбили на взлетной полосе, а после этого они уже не выезжали, но продолжали стрелять по нам из-за ангара и с другой стороны, то есть вели перекрестный огонь. Я тогда уже с жизнью попрощался — думал, что там и умру!

Мы тогда еще и первую медицинскую помощь оказывали и своим, и военным. Откуда крикнули: «Док!», туда и бежишь. У меня и у Кобры были индивидуальные аптечки. А еще нам дали такие кейсы, как у врачей «скорой». Медикаменты у нас были, но не хватало сильных обезболивающих налбуфина и буторфанола. Мы кололи как местное обезболивающее кетанов.

 

В ПЕСКАХ МЫ БОЯЛИСЬ МИНОМЕТОВ И «ГРАДОВ», А В АЭРОПОРТУ ТАНКОВ

— Что самое страшное? Я скажу так: в Песках мы боялись минометов и «Градов», а в аэропорту — танков. Танк бьет прямой наводкой и может одним снарядом пробить три стены, поэтому их нельзя было близко подпускать.

У нас с Коброй была рация, и мы могли ходить по аэропорту с РПГ-7, а в случае чего нам говорили: «Танк выехал на двенадцать часов» — это значит бить прямо перед собой на взлетку. Нашего командира координировал полковник из кировоградского спецназа, а командир уже говорил нам.

Когда мы не были в наряде, могли сходить в гости к военным или сидели и разговаривали между собой. Мы вспоминали, как было в Песках, в мирное время, мечтали, что сейчас делали бы, если бы не война.

Раньше я занимался флорболом (хоккей в зале. — Ред.), был вратарем. Когда находился в аэропорту, созванивался с тренером, с ребятами из команды. Они мне рассказывали, что у нас  должны быть соревнования, говорили, что ты уехал, а у нас нет вратаря, надо еще найти, может, вернешься. Я говорю: «Закончится война — вернусь!»

В аэропорту сигнал очень хороший, не то что в Песках — там все время перебивает, и толком не поговоришь. Но, чтобы пообщаться 10-15 минут, нужно куда-то отойти. Ты предупреждаешь, что, например, идешь на второй этаж в комнату, в случае чего, ищите меня там. Я по полчаса разговаривал с мамой, расспрашивал, как у нее дела, чем занимается. Бабушке тоже звонил. Она у меня такая прямолинейная, говорит: «Ты дурак! Давай быстро домой! Я кому сказала!» Я даже не знал, что ответить, говорю: «Ну, ба, все нормально, вернусь!»

В аэропорту я был до 12 октября, потом у нас была ротация. Я вернулся на Пески, помылся, затем поехал на базу, а 14 октября уже был во Львове. Побыл семь дней и вернулся на восток.

Мы с Коброй снова просились в аэропорт — хотели туда вернуться, потому что там еще много сепаров. Не так, чтобы туда что-то тянуло, но чувствую, что нужен там. Потому что если ты уже раз прошел аэропорт и приобрел какой-то опыт, то тебе будет легче, да и тем, кто поедет туда впервые, сможешь что-то подсказать — может, от этого будет зависеть их жизнь.

Но сейчас «Правый сектор» из аэропорта забрали, мы сейчас находимся в Песках — делаем коридор для военных, чтобы им можно было безопасно доставлять еду и боекомплект.

Никакого денежного вознаграждения мы не получаем.

 

НЕНАВИСТЬ ВО МНЕ ЕСТЬ, НО ЕЕ НАДО ТОРМОЗИТЬ

— О том, что нас называют донецкими киборгами, я узнал, когда мы после ротации приехали на Пески. Поспали, потому что мы приехали ночью, а утром мы уже узнали, что нас называют киборгами. Я сначала этого не понял и не знал, как к этому отнестись. А потом — киборги ну и киборги! Это нас после 3 октября так прозвали.

Греет ли это душу? Когда вспоминаю, как подорвался сепарский танк батальона «Оплот», это греет больше!

Да, ненависть во мне есть, но ее надо тормозить.

К донецким я отношусь нормально, просто не понимаю тех, кто ни с того, ни с сего придумал ДНР — можно так сказать — высосал ее из пальца! Это то же самое, что вот, например, есть Львов, они поставили баррикады, взяли оружие — все, еще одна ЛНР! Я этого никак не могу понять!

Можно ли переубедить людей, которые против Украины? Когда я приходил, то уже не разговаривал. Им вбили в голову, что придут бандеровцы, киевская хунта, фашисты, злобные правосеки, убьют их детей, а правосеки их съедят. Они там боятся «Правого сектора» как огня!

Эту войну уже давно можно было закончить — просто дать разрешение на штурм Донецка и выбить сепаратистов с их позиций. Настроения на передовой такие, что надо только выбивать, по-другому — никак!

О каком-то перемирии нам звонили и говорили, но когда где-то что-то об этом услышим — мы сразу на боевую (позицию. Ред.) и ждем, когда сепары начнут по нам палить. Потому что они знают, что военные стрелять не будут, только оборона.

Из тех, с кем я заходил в аэропорт, двое наших ребят погибло — Каспер из Днепропетровска и Скельд, кажется, из Киевской области. Я их хорошо знал, а Скельда учили вместе с Коброй стрелять из РПГ-7.

Скельду осколок попал в шею, руку и ногу, а Касперу — между пластинами бронежилета и пробил легкие. Это были первые побратимы, которых я потерял, и об этом не хочется вспоминать …

Я всегда был на позитиве, а когда услышал, что у нас есть 200-й, Скельд, сразу в голове мелькнуло: «На его месте мог быть я и каждый из нас!» Сразу такие мурашки по телу пошли, и в ступор впал, я не знал, что делать. Меня Кобра тогда растормошил: «Давай, Слива, бежим дальше!»

Помните, как всех поразила первая смерть на Майдане? А сейчас это просто статистика: в аэропорту были потери. О бойцах «Правого сектора» вообще не вспоминают! Говорят два «200-х», три «200-х», а не то, что люди погибли за Украину. Получается, погибли ну и погибли!

Бывают случаи, когда не выдерживаешь не физически, а морально – начинаешь потихоньку сходишь с ума. Случалось, что отвозили ребят на «дурку». Нам сказали на передовой: «Если ты чувствуешь, что это уже предел, бери увольнения на неделю, месяц и уезжай». Можно и не возвращаться — никто потом из-за этого не скажет, что ты трус или еще что-то.

 

ОТКРЫВАЕШЬ ОБГОРЕВШУЮ БАНКУ ТУШЕНКИ, А ТАМ МЯСО КАК БЫ ПОДЖАРИЛОСЬ

— На передовой ребята не знали, что я учусь на повара — я этого не стесняюсь, просто речь не заходила.

У меня двоюродный брат повар-кондитер, мне понравилось, и я тоже пошел учиться. Уже научился готовить суп-пюре — его можно сделать из всего, даже из борща! Потом картофельные котлеты, зразы с начинкой. Но это немного сложновато, потому что когда придаешь форму, то она из-за начинки может немного разлезться, и ты мучаешься-мучаешься … Я люблю, когда мама делает вареники с картошкой, но не варит, а жарит. Вы когда-нибудь такое видели? Тесто не толстое, а тоненькое, с корочкой — вкусно!

В Песках, уже после аэропорта, мне приходилось готовить, а на передовой нет. Как там питались? Я привык к такому режиму: проснулся около семи, попил чаю — я брал с собой металлическую чашку, на сухом спирте кипятил воду, заваривал пакетик с чаем, добавлял сахар и готово. Еще печенье было. В 12 часов мы ели тушенку или сухпаек, затем к вечеру немного перекусил, попил чаю и все. После такого перейти на нормальную еду было немного сложновато.

Когда мы вернулись из аэропорта, нас один командир, у него позывной Сирко, позвал меня и Кобру к себе в дом. Они пожарили курицу, я съел два кусочка и больше не смог. А потом мы поехали в магазин в село Тоненькое, и я купил «Кока-колу» — это было такое счастье!

Продукты и питьевую воду на Пески привозят волонтеры, а уже оттуда их передают на передовую.

В аэропорту нас уже в конце, когда мы ждали ротацию, немного пожгли, и в последние три дня почти нечего было есть. Мы находили на пепелищах банки тушенки, они сверху были обгоревшие, открываешь — а там мясо как бы поджарилось. Воду мы складывали в подвалах — знали, что в любой момент может попасть снаряд, и тогда останемся без питья.

В аэропорту у нас и туалеты были. Там стоял большой пластмассовый контейнер с краном, подставляешь ведро, набираешь воды — еще и с пеной! — и идешь в нормальный туалет. Мылись влажными салфетками — нам волонтеры привозили.

Мы ощущаем, что люди нас болеют, ведь если бы не они, не было бы никаких добровольческих корпусов, не было бы и армии. Волонтеры многое делают для того, чтобы мы существовали.

 

ЕСТЬ НАДЕЖДА, ЧТО ВОЙНА ВОТ-ВОТ ЗАКОНЧИТСЯ, НО ЭТОТ ДЕНЬ ВСЕ ОТОДВИГАЕТСЯ…

— Я в церковь и раньше ходил, и в Песках хожу. Туда приезжает наш капеллан из «Правого сектора». Он греко-католик, а я православной веры, но я что, буду выбирать, к кому идти? Бог один, я так считаю, и какая разница,  в какую церковь ты ходишь. А там служба Божья идет, обстреливают, но в церковь не попадает! Было много таких случаев, а церковь стоит, и вроде бы еще целая.

Я когда вышел из аэропорта, сразу пошел к психологу. Сам пошел — понимал, что надо немного остановиться, надо кому выговориться. Потому что можно заиграться в войнушку, когда просыпаешься и уже хочешь кого-то убить, и уже сам этого боишься. Поговорил с психологом, затем пошел исповедался. Это помогает. И еще нужен покой — месяц или два, но где-то подальше от передовой, даже не в Днепропетровской области, чтобы можно было спокойно поговорить с психологом, с другими людьми.

Я когда в первый раз приехал домой на семь дней — не то, чего-то не хватает! В следующий раз приехал на семь дней — мало!

Я раньше новости по телевизору вообще не смотрел. А теперь мне фильмы неинтересны, я ищу, что происходит на фронте, о вступлении Украины в ЕС, что делает Порошенко и эта власть, которую мы выбрали.

Что поддерживает наш дух? Есть надежда, что это все закончится, уже вот-вот должно закончиться, и ты этого дня ждешь, а он все отодвигается и отодвигается…

 

«Укринформ«

Присоединяйтесь также к Днепровской Панораме в Google News. Следите за последними новостями!Присоединиться
Читайте также